Внушение, как технический приём

В.Л.Дуров проводит внушение собаке.Я уже говорил, что основанием воздействия на животное в моем способе является внушение. Устанавливается какая-то своеобразная психическая связь между мною и животным, благодаря чему животное предрасполагается к тому, чтобы понимать меня наилучшим образом. Жестикуляция, вкусопоощрение и интонировка благодаря этому производят наивысшее действие.
Но во многих случаях приходится пользоваться внушением не только как основанием применения технических приемов (жестикуляции и пр.), а как самостоятельным приемом.
Главнейшее применение внушения, в этом смысле, сводится к вызыванию первоначальных движений; внушение, таким образом, до известной степени заменяет жестикуляцию. Я наталкиваю животное на движение моей мыслью. При этом получается в сущности огромное различие во всем процессе дрессировки. Применяя жестикуляцию, мы все-таки механически наталкиваем животное на нужные нам действия, которые затем автоматически же закрепляются памятью. При внушении же мы вызываем у животного нужные настроения, стремления и, наконец, образы и идеи самих движений, при чем движение совершается животным уже как собственный волевой процесс.
С применением внушения в этом смысле лучше всего можно познакомиться на примерах. Опишу несколько случаев применения этого приема к «Пику», собаке породы фокстерьер, молодому, энергичному псу.
Я постараюсь, хотя бы приблизительно, разъяснить, как я выучил «Пика» по моему желанию чувствовать и выражать свои чувства.
Я приказываю моей собаке чихнуть, и она чихает, не притворяясь, а естественно, по моему желанию, и в любой момент «Пик» чувствует раздражение слизистой оболочки носа и тотчас же чихает. Пример: смотрите, я ему приказываю – зевни! и он, как видите, зевает аппетитно, заразительно, а вот я, смотря на собаку, говорю: – вообрази «Пик», что ты только что проснулся, подойди ко мне, потянись и расправь свои передние и задние лапки. – «Пик» моментально исполняет мое желание, соскакивает со стула и начинает потягиваться так, как будто бы он на самом деле долго и долго спал. У него явилась потребность расправить свои члены. И все это «Пик» может повторить несколько раз.
Я ему приказываю, почешись! – и он чешет задней лапой правый бок. Теперь почеши левый! – Он тотчас же начинает усиленно чесать левый бок, как будто его только что укусила блоха.
Все эти чувства: раздражение в носу, зевота, потягивание и раздражение кожи правого и левого бока, вызваны малопонятным, мне влиянием, особой внутренней передачей, называемой внушением.
Затем, раз уже внушение вызвано, я моими приемами даю «Пику»-понять, что мне желательно повторение. Вкусопоощрением с интонировкой движение зазубривается, и уже потом животное исполняет его сознательно.
Для того чтобы добиться от собаки таких поразительных, из ряда вон выходящих результатов, сначала необходимо особо воспитать собаку, а именно: обезволить. Мы видели, что в некоторых случаях можно внушать и не обезволенному животному. Я вам описал три случая, но это можно считать исключением. Такое внушение удается в высшей степени редко. За всю мою долгую жизнь я имею лишь четыре случая (четвертый случай будет описан ниже). Обыкновенно животное предварительно нужно обезволить.
Обезволить, т.-е. подчинить его волю себе настолько, чтобы она не могло вам противиться ни днем, ни ночью и ни при каких обстоятельствах. В каждый момент ваше приказание, конечно, понятное животному и удобоисполнимое, должно быть выполнено тотчас же, ни в коем случае не откладывая на завтра. В этом и заключается обезволивание. Это достигается тем, что, отдавая какое-либо приказание, я всегда добиваюсь того, чтобы собака его исполнила, и прилагаю к этому все усилия, так как считаю совершенно необходимым добиться своего; так например: «Пик» залез под диван. Я зову его: «Пик», поди сюда»! Он не идет, раздумывает. Я, меняя интонацию, зову его то ласково, то громко приказываю, никоим образом не позволяя собаке сделать по-своему, ибо это чрезвычайно важно. Самостоятельное разумное противодействие «Пика» – это громадный минус в подготовке обезволивания животного. «Пик» подошел ко мне. Я, погладив его, отпускаю удовлетворенный, и так всегда и при всяком случае. Таким образом, постепенно я его обезволиваю.
Он у меня, вырастая с каждым месяцем, делается все более и более исполнительным и послушным. При этом собака отлично усваивает себе, что если какое-либо действие ее мне не нравится» то она слышит звук тсссс, а если, наоборот, нравится, то тотчас же применяется вкусопоощрение: собака получает шоколад или мясо.
Теперь я начинаю учить и ставлю непременным условием, чтобы никто не мешал и не отвлекал внимания ни «Пика», ни моего. Ни я, учитель, ни «Пик», мой ученик, не должны думать о постороннем. Предположим, я хочу, чтобы Пик дал мне не переднюю лапу, как все собаки шаблонно делают, а заднюю.
Я сажусь перед «Пиком», смотрю ему в глаза, показываю шоколад и разговариваю с ним, хотя бы, например, так: «Пик», смотри на меня! Видишь шоколад? Я тебе его дам. Дай лапку!» При этих словах я держу в правой руке шоколад, левую руку протягиваю к его морде, как бы прося лапу. «Ник» нюхает мои пальцы. Я произношу звук – тсссс, он смотрит на меня вопросительно. Я опять повторяю: «Дай лапку!» Он поднимает переднюю правую, я произношу – тсссс… он правую опускает и дает левую (подавать передние лапки он знал раньше), я повторяю – тсссс… и руку приближаю к задней левой ноге. Пик смотрит вопросительно на меня. Опять интонирую – «дай лапку», опять движение руки к его морде и к его задней ноге. «Пик» раздумывает: «это что-то новое»! Собака пробует опять подавать передние лапки, но звук – тсссс… останавливает его. Я тихо глажу рукой заднюю ногу и слегка поднимаю ее. «Пик» еще не понял, но хочет понять. Его хвост говорит, глаза просят шоколада, нос торопится втягивать воздух с запахом молочного шоколада. Мое терпеливое «Пик», дай лапку» и дотрагивание ладонью до ноги, наконец, заставляют собаку чуть-чуть поднять ногу. При этом действии «Пика» моя левая рука, с шоколадом приближается ближе к морде, но вот он ставит на пол заднюю ногу, и конфетка дальше удаляется. Приподнимает ногу, конфетка приближается и наоборот. Применяется вкусообман с жестикуляциею и с интонировкой. Удаляющаяся конфетка раздражает «Пика». Он пробует облаять руку с конфеткой. Нетерпеливый звук его ам – встречает мой звук – тсссс и собака отбрасывает эту мысль в сторону. Взгляд его переходит с конфеты на руки и на мои глаза. Опять нетерпеливое движение всем туловищем вперед и назад, топтание на одном месте всеми четырьмя ногами; опять вопросительный жест наклонения головы на бок. Я легко поглаживаю заднюю ногу, тихонько беру ее, при этом правая рука опять приближается к носу «Пика». Собака легко протестует, тянет заднюю ногу из руки. Я отпускаю и одновременно удаляю шоколад. Нога поднимается, шоколад приближается. Наконец, нога коснулась моей руки, шоколад коснулся носа. «Пик» понял. Он уже поворачивается боком ко мне и дрыгает задней ногой по воздуху. Моя подставленная под ногу ладонь завершает операцию. Шоколад во рту у «Пика», который ест его с двойным аппетитом. Потом несколько раз повторенное движение ладонью, слова: «Дай лапу», жестикуляция и интонировка, уже без показывания шоколада, заставляют «Пика» охотно поднимать заднюю ногу, при этом собака смотрит на ваш карман. По ее соображениям там лежит шоколад. Здесь внушение соединено с жестикуляцией. Выше описанные приемы заставляют собаку думать и догадываться, заставляют отгадывать ваше желание. Эти приемы далеко не объяснят нам последующего. Частица процесса мышления и стремление по глазам уяснить или почувствовать ваше желание и есть лишь звено к «таинственному» воспринимайте животным моего желания.
Часто соединяясь с собакой как бы в одно целое, забыв все окружающее, мы по глазам друг у друга начинаем как бы понимать что-то внутреннее, происходящее в нас.
Например, обезволенная собака, когда я пристально смотрю ей в глаза, знает, что я чего-то хочу, чтобы она исполнила, и знает, что я от нее не отстану до тех пор, пока она не исполнит этого «что-то». Она чувствует, что только тогда я ее отпущу и она будет свободна, когда она исполнит мое приказание и желание, отражающееся как бы в моих глазах. Я устремляю мои глаза в ее глаза или, лучше сказать, дальше глаз, глубже глаз, ну как бы вам объяснить? Приходилось ли вам играть в ладоши? Эта игра состоит в следующем: вы вдвоем садитесь друг против друга, смотрите пристально друг другу в глаза и, положив ладони на ладони вашего противника, как на горячие уголья, стараетесь по глазам почувствовать и уловить, когда он ударит по вашим рукам. Я всегда почти угадываю по глазам приближение того момента, когда надо отдергивать руки.
Вот это-то чувство предугадывания часто, в особенности чутко развито у супругов, живущих долго вместе, как говорится душа в душу, и составляет одно звено к тайному в природе, как некоторые люди в науке называют – «внушению».
Это нервное чувство, чувство предугадывания – звено к внушению; это чувство, которое появляется на секунду и моментально исчезает, я назову «предугадка».
Я приложу все старания описать мои ощущения подробно, но заранее предупреждаю, что за правильное изложение не ручаюсь, так как я не раз пробовал объяснить себе все это и всегда чувствовал неудовлетворение.
Есть некоторые волевые процессы, которые вы никак не сможете описать, приблизительно стараетесь объяснить ваши ощущения, приводя примеры. Так я и попробую, но прошу и читателя приложить усилие с своей стороны к уяснению моих переживаний.
Я один, предположим, с собакой «Пик», глаз на глаз. Никто и ничто нам не мешает; полная изоляция от внешнего мира. Я смотрю в глаза «Пика». Маленький протест. «Пик» отворачивается, смотрит искоса на меня, но все-таки смотрит. Его белки, поджатый коротенький хвостик и согнутая спина говорят: «мне не нужно, мне не хочется, я убегу». Желание соскочить со стула в его глазах улавливается мною, как какое-то неясное движение. Предугадка помогла. Я рукою останавливаю его. Поглаживая по голове, заставляю обратить на себя его внимание. Сажусь перед ним. «Пик> недоволен, «Пик» что-то ожидает, что-то старое, уже не в первый раз с ним проделываемое, ему неприятное. Он хочет избежать моего взгляда, у него появляется, мне знакомое по опытам с обезьянами, чувство боязни смотреть мне в глаза.
Обезьяны страшно боятся смотреть вам прямо в глаза. Они, если невольно принуждены смотреть чужим в глаза более чем им это нужно, сейчас же оскаливают зубы, тоскливо зевают и стараются перевести ваше внимание на что-либо другое, постороннее. Сначала обезьяна зевает, открывая широко рот и показывая крепкие зубы, как бы предупреждая: «смотри, какие у меня огромные клыки, смотри на мое оружие», а затем, видя ваше желание продолжать искать ее взгляда, она уже издает гортанное ругательство и с угрожающими движениями шеей и головой, показывает зубы, намереваясь вас укусить. Если вы нарочно, как и она, переведете ваши глаза на другой предмет и сделаете вид, что вы ее, обезьяну, не замечаете, то она моментально успокаивается. То же, видимо, чувство, только в меньшей мере, являлось и у «Пика», но чем дальше, тем меньше протеста; и, наконец, когда собака стала обезволенной (выше описанным мною способом), она только чуть-чуть выказывала свой протест.
Я произвожу пассы, т.-е. легкое поглаживание, своими руками по сторонам головы сверху морды и до плеч собаки, чуть-чуть касаясь шерсти. Этими движениями я заставляю ее полузакрывать глаза. Собака вытягивает морду вертикально, впадая в какой-то транс.
Мне приходилось переживать, по-видимому, начало этого состояния у парикмахера. Он меня причесывал, нежно водя гребешком по голове. Я в спокойной позе, не напрягаясь ни одним мускулом, полулежа в мягком кресле, ощущал во всем теле приятную истому. Легкий озноб в спине и непреодолимое желание не двигаться и дальше, и дальше испытывать это своеобразное ощущение, вызванное поглаживанием по волосам. Чем дальше, тем приятнее и тем сильнее было желание продолжения этого ощущения. Я невольно закрываю глаза и впадаю в такое состояние, которое страшно боюсь нарушить, несмотря на то, что мне нужно спешить по делу. Я не хочу двинуться, я боюсь вызвать движение, дабы не прервать этого блаженного состояния, и вдруг в этот момент я слышу голос парикмахера: «потрудитесь опустить голову» – и я, как автомат, беспрекословно исполняю приказание.
Я объясняю себе вышеописанное так: легкое поглаживание – «пассы» заставляют меня впадать в состояние обезволивания, называемое трансом. Под таким трансом мой мозг требует отдыха, т.-е. вследствие фиксации внимания на определенном ощущении, у него является желание неделания, т.-е. нефункционирования и как бы сна.
У нас, по словам ученых, существует, кроме обычного верхнего сознания, еще нижнее сознание – подсознание. Мне кажется, что в этот момент мое верхнее сознание уходит куда-то, отделяясь от моего «я», и замещается нижним «я», т.-е. подсознанием, которое связано с влиянием человека, вызвавшего такое состояние. Верхнее и нижнее сознание нормально составляют как бы одно целое, и вот пассы как бы разделили их: верхнее сознание куда-то уплыло, а нижнее подсознание осталось.
При словах «опустите голову» верхнее, как эхо, где-то говорит «нет», а нижнее – «да» и пересиливает. Все это происходит в течение секунды.
Я убежден в том, что и от моих поглаживаний собака впадает в подобный транс, хотя она полузакрывает глаза, но не сводит их с моих и, против своего желания, не может их оторвать.
Мои пассы как бы выбирают весь остаток воли у собаки, и она представляет из себя часть моего внутреннего «я». Между моими мыслями и подсознанием «Пика» уже установилась связь.
Я повторяю, что понимаю это так: гипнотизер воздействует на гипнотизируемого какой-то своей силой, и этой специфической силой можно нижнее сознание, или подсознание, заставить действовать по желанию гипнотизера, хотя доктор Каптерев и утверждает, что пассы или фиксация взгляда не нужны. Я же по опыту знаю обратное. Применяя, пассы, я привожу собаку в транс, а транс, сам по себе, приводит ее в неподвижное состояние, и это заставляет ее воспринимать мою силу.
Прошу обратить ваше внимание, после демонстрации перед вами опыта гипноза, на движение «Пика», когда он, исполнив заданное, встряхнется, как бы освобождаясь от чего-то.
Применяя легкое поглаживание животного, я тем заставляю его более подчиниться мне. При гипнотизировании я воображением представляю предмет и действия, а не воображаю слова, как таковые, т.-е. смотрю через глаза как бы в мозг и представляю, например, не слово «иди», а действие, с помощью которого собака должна исполнить задание (предмет, место и направление). Затем последний нервный приказ, как бы толчок в мозгу, и подсознательный, полуусыпленный мозг собаки заставляет ее исполнить заданное. Собака, исполнив, отряхивается и радуется, как бы освободившись от чего-то гнетущего.
Возвращаюсь к вопросу о внушении. Когда вы уяснили мои приемы, я прошу еще раз вместе со мной как бы переживать переживаемое мною… Предположим, хочу выучить собаку «Пик» говорить «мама». Я сажусь против собаки. «Пик» догадывается, что я хочу с ним заниматься; пробует слабо протестовать, т.-е. отворачивается, но я пассами заставляю его подчиниться и смотреть мне в глаза. Стараюсь забыть все на свете, смотрю в глаза и только представляю в своем воображении, что будто бы «Пик» открывает медленно рот и произносит «ма-ма». Вот тут-то и начинается то неясное в моем существе. Мне кажется, что я что-то улавливаю в животном и что передаю этому внутреннему, непонятному, мое желание. Я, как-то для себя незаметно, начинаю передавать желание, как говорят, нутром чувствую, что сливаюсь в одно целое с учеником и что у нас что-то родное, давным-давно знакомое, общее; ну, как будто бы я это животное раньше знал, до его рождения, или как будто бы я его только видел раньше во сне; кто-то во мне другой знаком с ним, не с видимым, а с другим таким же внутренним.
Страшно досадно, что никак не могу объясниться яснее… Я старался в моменты, когда начиналось знакомое чувство общения, запечатлеть, уяснить это и запомнить, но потом все сразу исчезает и появляется реальная, повседневная жизнь. Я как будто бы очнулся от глубокого сна, снова вижу все мелочи, мне ненужные; мозг мой иначе работает и мысли мои опять старые и ненужные… и записанные впечатления переживания кажутся уже пустыми, бессодержательными.
Я продолжаю учить. Тишина… никто не мешает. Начинаю увлекаться… Вот все окружающее вновь забыто, у меня перед глазами – глаза! Глаза одухотворенные! Не такие глаза, которые повседневно я у него, у «Пика», вижу, а другие… мыслящие… глубокие, вдумчивые, с особым выражением. Вот в такие-то минуты, а порою и часы, я с животным прямо молча говорю. Говорю не словами, а чувством, говорю то, что заранее задумал. Я хочу сейчас, чтобы мой «Пик» сказал «ма-ма». Впиваясь в его глаза, я ушел от всего мира. Не чувствую, как машинально дал ему шоколад. Я не замечаю, что ласкаю его рукой… Он смотрит тоже мне в глаза. Чувствую, что он у меня сидит внутри где-то…, вижу по его глазам, что он хочет сказать «ма-ма», но что-то ему мешает, что-то или кто-то невидимый здесь между нами присутствует… Он фыркает, я отрываюсь от его глаз, замечаю опять всю старую обстановку и откуда-то приплыл ко мне мой «Пик» и сделался опять прежним, согнутым, подавленным и как будто в чем-то передо мной виноватым, угнетенным. Я сдерживаю злобу на кого-то, мне неизвестного, но мешающего сблизиться, слиться мысленно с собакой.
Снова беру его голову в свои руки, смотрю в глаза, произвожу короткий пасс, пристальнее вглядываясь в дно глаз, как бы в мозг, смотрю моей душой в его душу, смотрю и желаю, смертельно желаю услышать «м а м а». Я хочу! Мне необходимо, без этого я не могу, я не отстану. «Пик» близок мне, он любит меня, но он смотрит в меня и как будто бы насмешливо. Или это мне показалось? Или это он немного прищурил глаза и получилось выражение насмешки?
Я всем моим существом ушел к нему. Я хочу слышать и сейчас, я в этом уверен, услышу, как «Пик» скажет «м а м а», и вдруг… как будто где-то далеко, так тихо, неясно, но я слышу голос «Пика» и растяжимо первый слог слова «мама» – мааа.
Я замираю, замираю в страхе и в восторге вижу – «Пик» закрывает рот, это он произнес. Дрожь пробежала по моей спине… Медленно, не торопясь, боясь испугать или, лучше сказать, развлечь моим лишним движением, подношу «Пику» шоколад – плату за произнесенное. Прошу повторить, всем моим существом требую. Повторяет «мааааа». «Шоколад, шоколад, скорей шоколад»! – кричит мозг. Я с силой сдерживаю себя, чтобы медленно, по-старому, не сделав нового лишнего движения, подойти и дать шоколад. Теперь говорю, притворяясь покойным, говорю и слышу свой голос – «Пик», скажи мама»! Он еще хочет шоколаду и спеша говорит «мамамам». Теперь уже имею, готово… выучил!
Обливаясь потом, с сильно бьющимся сердцем, бессильно опускаюсь в кресло, чувствую себя разбитым, как будто бы я что-то совершил не по своим силам, как будто бы я перелез через какое-то препятствие, был временно там, в другом мире, в другом пространстве. Все эти мои ощущения, все, что я сейчас описываю, как будто происходило не так долго, как я вам рассказываю, а в несколько секунд. Удивительное, необъяснимое переживание производило действие, которое я уже как бы осязал. Это переживание, это новое чувство выливалось в реальную форму: мы видим и слышим, «Пик» ясно произносит «м а м а». Желая получить еще и еще шоколаду, он все чаще и чаще повторяет «м а м а».
Профессор Бехтерев видел мои опыты и называл их внушением наяву, руководясь внешними условиями самых опытов, не предрешая сущности самого явления. Доктора: Риг, и сын его производили с моим «Лордом» опыты внушения, что им и удавалось. Называли эти опыты гипнотизмом. И так я учу, внушая, а потом уже разумным способом, закрепляя внушенное; животное заучивает, как бы зазубривает заданное и исполняет уже каждый раз по словесному приказанию.
Теперь покажу арифметические и географические познания. «Пика». Сначала будем его экзаменовать как будто бы на представлении, а потом и разберем, как это все происходит. У меня есть десять цифр, наклеенных на твердом картоне. Цифры написаны черной краской, начиная с одного и кончая нулем, т.-е. девять – нуль. Эти картонки с цифрами я сначала даю желающим смешать вразбивку, затем кладу их на землю в виде большого круга так, чтобы собака, обходя их кругом, могла каждую цифру видеть отдельно. Затем я спрашиваю публику, не желает ли кто-либо из присутствующих задать задачу на сложение, т.-е. сказать две цифры так, чтобы при сложении итог не превышал девяти, так как цифры десять у меня нет, и якобы собака далее девяти считать еще не научилась.
Предположим, один из публики задает следующую задачу на сложение: пять плюс три, а я смотрю на «Пика» и говорю вслух: «Ну, «Пик», подумай и скажи, сколько будет пять плюс три»? Собака соскакивает со своего табурета, обходит вокруг лежащих цифр и, поравнявшись с цифрой восемь, берет плакатик зубами и садится с ним на тумбу. Задают задачу на вычитание, например: из девяти вычесть четыре. «Пик» бегает кругом несколько раз, затем берет цифру пять. И т. д. Получается полная иллюзия, якобы собака в уме складывает и вычитает. Возможно ли это на самом деле? О, далеко нет! Собака в своем уме имеет представление только один, два, три и еще сколько-то. Она имеет ясное представление только о трех, смутное о четырех, которые сливаются у нее в неопределенное «много».
У меня было несколько собак (о других животных пока не говорю), производящих кажущиеся арифметические действия (сложение и вычитание) таким образом. Многие из публики полагают, что перед ними действительно обдуманные действия собак, складывающих и вычитающих в уме. На самом же деле тут внушение. Я просто внушаю мысленно и приказываю собаке принести, например, в зубах плакатик, на котором напечатана та или другая цифра, требуемая публикой. Собаки это безошибочно выполняют. И, таким образом, создается видимость обдуманного решения собакой предложенной задачи.
Иные дрессировщики, тоже, как и я, вначале прибегали к приемам, ничего общего с внушением не имеющим. Когда их собака, обходя разложенные на земле плакатики, приближается к требуемой цифре, они щелкают пальцами – собака тогда берет цифру.
Область познания одной, умершей уже теперь, моей собачки «Запятайки» была обширнее. Она была не только математиком, но и географом (понятно, только для афиши и для моих комических представлений на арене цирка).
Я раскладывал на песке арены большую, составленную из раскрашенных деревяшек, карту Европейской России. Особенно бросались в глаза моря: Белое, Балтийское, Черное, Азовское и Каспийское. Кто-либо из публики просит показать какое-либо море, «Запятайка» немедленно направлялась к этому морю и усиленно демонстрировала его мордочкой и лапкой. Конечно, в этом случае нельзя говорить о географических способностях «Запятайки», а исключительно об ее сильной восприимчивости к предугадке и к внушениям и об удивительной силе ее воображения. Я мысленно рисовал в ее мозгу очертания заданного моря, которые там, так сказать, отпечатывались.
Внушать, понятно, можно не только собакам, но и другим животным. В Австрии, например, по газетным сведениям, официально принят в армии способ «балассировки» лошадей при ковке (его ввел ротмистр Баласса): стараются взглядом внушить лошади покорность и т. д.
Для того чтобы дать более разностороннее описание моих опытов с внушением животным, я приведу окончание газетной статьи Свенторжецкого (начало которой я приводил ранее).
«Из собак В. Л. Дурова обращают на себя внимание две: первая – фокстерьер «Пик», нервный и подвижной, как все представители его породы, и сенбернар «Лорд», пушистый, добрый пес с прекрасно оформленными чертами головы.
Сперва показывались обычные номера «Пика»: он, гримасничая, повторяет за В. Л. слово «м а м а», танцует под дудку, чихает по команде и проч. Потом переходим к другим опытам, к тем, собственно, ради которых мы и приехали.
В. Л. сажает на стул «Пика», берет в руки его мордочку и напряженно, пристально смотрит в его глаза, рисуя в своем уме с наивысшей яркостью и ясностью то, что должен сделать «Пик». А он должен взять с дивана положенную там трубочку с кольдкремом. Проходит минута, полторы, Дуров отпускает морду собаки, продолжая внимательно смотреть на нее, и собака, щурясь и вздрагивая, соскакивает со стула, прыгает на диван и берет намеченную вещь.
Затем опыт с «Лордом». Я беру свой носовой платок и закладываю его себе в жилет. «Лорду» внушают таким образом, как и «Пику», подойти ко мне и взять зубами платок, что он делает быстро и немедленно.
Начинается опыт счета. В. Л. говорит: «Ну, «Лорд», два и четыре»? и «Лорд» лает шесть раз. Три и пять? Ответ – восемь. Два и семь? Ответ – девять.
Мы просим В. Л. уйти в другую комнату и оттуда задавать вопросы. «Лорд» беспокоится, но все же отвечает, однако с ошибками, возможным следствием беспокойства. Тогда, заперев дверь за В. Л., задаем вопросы мы сами, собака отвечает несколько раз, из них первую половину верно, далее ошибаясь.
В. Л. вбегает из другой комнаты:
«Но это… Я не ждал этого… это невозможно…»
Дело в том, что В. Л. до сих пор объяснял ответы собак исключительно воздействием внушения, сами собаки были лишь механические исполнители внушения человека. Но вот мы, а не он, спрашивали собаку без всякого внушения, и она отвечает верно. – Значит, она понимает! Она понимает! – повторял В. Л., пораженный и, видимо, в сильнейшей мозговой работе.
– Задайте «Пику» что-нибудь необыкновенное. Пусть он царапнет лапкой по колену столько раз, сколько будет единиц в заданном числе.
Дуров берет «Пика», сажает его перед собой и, пристально смотря ему в глаза, говорит: «Три и четыре, сколько будет? Покажи лапкой!»
Собака нервно и виновато мнется, вытягивает голову, с забавной робостью смотря на хозяина, видимо, и желая и не решаясь сделать что-то слишком новое и самостоятельное.
– Ну, царапни, царапни лапкой… – говорит Дуров, нервно делая жест царапанья пальцем по своему бедру.
И… «Пик» робко протягивает лапку к колену хозяина и царапает его – раз, два, три… пять… семь раз…
Все были поражены невольно. Собака, видимо, понимает и может гораздо более того, что для нее считается возможным.
Но самое «человеческое» в этот день дал все-таки «Лорд».
«Пик», когда ему говорят – скажи «мама», вытягивает морду, приопускает нижнюю челюсть и, хлопая ею снизу по верхней, дает низкий двойной звук, в роде мычания, и действительно слышится – «ма-ма».
Тоже приказано было «Лорду». И нужно было видеть борьбу собаки с физической невозможностью для нее исполнить человечески понятое ею приказание.
Она напряженно вытянула морду, разевая пасть, вертя и челюстями и языком, и всей шеей, еще и еще раз сделала усилие, но бесплодно – и нервно остановилась…
– «Вы сами видите, и хочу и не могу!»
Перед нами был человек, желающий, старающийся, но не могущий, а не животное.
– Он ошибается и не понимает еще своей ошибки… «Пик» опускает нижнюю челюсть, «Лорд» открывает верхнюю – звука у него не получается, – замечает нам Владимир Леонидович.
Когда приходим, в столовую пить чай, я полушутя говорю: «А можете ли внушить «Пику» вскочить на стул и ударить лапкой по клавишам рояля, но только по белым?»
К крайнему изумлению нашему, «Пик» исполняет это, хотя и не сразу.
При тщательном наблюдении нельзя заметить, чтобы В. Л. давал собаке какие-либо указания. Да и как можно давать такое, как «удар по белым клавишам», приказание, которое поймет не всякий человек?
Мы уходим, еще не смея верить, но уже смея надеяться. Мы сознаем, что видели нечто изумительное, но естественный скептицизм заставляет нас говорить одно: будем изучать. Пока же мы ничего не знаем.
В четверг, 3-го апреля, мы устроили сеанс, который начинает собой серию научно поставленных опытов.
Присутствуют: д-р П. В. Каптерев, д-р Е. Б. Риг с сыном, молодым врачом, А. А. Суворин и я. Мы находимся в зале музея В. Л.
На нижнюю полку этажерки кладут граммофонную пластинку, а на нее карандаш, взятый у одного из присутствующих. Вышеописанным способом «Пику» делается внушение, и он отчетливо выполняет его.
Затем, по предложению доктора Каптерева, «Пика» удаляют из комнаты, уславливаются, что он должен взять бумагу, лежащую на кресле в углу. Как указал д-р Риг, всякий новый предмет, да еще пахнувший чужим человеком, естественно, привлекает особенное внимание собаки, поэтому предметом опыта избирается вещь незаметная, давно бывшая в комнате, ей как бы присущая.
Зовут «Пика», делают внушение и – снова удача. Собака точно и быстро идет и берет бумагу. Тогда приступают к третьему опыту.
Собака должна подойти к д-ру Ригу и тронуть его лапками за цепочку от часов. По предложению д-ра Рига все садятся и около него – его сын, имеющий похожую цепочку. Все поставлено так, чтобы ничто в позе и месте д-ра Рига механически не привлекало внимание «Пика». Сидят все общим рядом вокруг.
Этот опыт не удается в той форме, в какой был задуман, но он является самым поучительным из всех и, пожалуй, самым доказательным.
Собака то подбегает к граммофонной пластинке, на которой при первом опыте лежал карандаш, то упорно, не обращая внимания на остальных, бегает около д-ра Рига, прыгает около него, потом возвращается к В. Л. и, вскочив на стул, прикасается к обшлагу его пиджака. Нужно заметить, что там приколот золотой жетон и шла до этого речь, чтобы собака взяла зубами именно этот жетон. Возможно допустить, что собака путается потому, что в сознании самого В. Л. путаются предметы внушения (предложенные перед тем в разное время1. Он и раньше предупреждал, что, когда ему задают предметы, которые он должен указать собаке, называть их должно сразу и окончательно, иначе ему трудно достаточно ярко сосредоточиться на выбранном предмете: память о первом – вмешивается, и сосредоточение рассеивается. Это отзывается и на собаке.
Однако, поведение собаки в этом по форме «неудавшемся» опыте заставляет ценить его даже выше, чем два удавшихся.
Было так очевидно, что под влиянием таинственных воздействий «Пик» метался все около цели, такой трудной и сложной.
В виду нездоровья хозяина (у него была ангина), после трех сеансов работы с «Пиком», у В. Л. появилась обильная испарина и пульс ускорился до 126. Опыт с «Пиком» оставлен; занялись с «Лордом». На вопросы, задаваемые В. Л. – складывание до десятка, он давал в общем верные ответы; на вопросы же, задаваемые нами, часто ошибался.
По предложению д-ра Рига, В. Л. стал за нами и, скрытый таким образом от «Лорда», стал задавать вопросы. На них собака отвечала с частыми ошибками.
На этот раз опыты с «Лордом» дали сомнительные результаты, но нужно заметить, что он совсем недавно вернулся из тяжелой для него поездки (переезд по железной дороге всегда расстраивает), а для «Лорда» он был еще и оскорбителен: железнодорожное начальство требовало, чтобы на него надели намордник.
«Вы понимаете, моему ребенку надеть намордник!» – нервно кричал В. Л. – А пришлось!
Нервная система не автоматический аппарат, а талантливое животное впечатлительно и нервно, как талантливые люди.
В заключение было трогательно видеть, как «Лорд» опять пытался вслед за В. Л. повторить слово «мама». Мускулы его громадной пасти ему не повиновались, он делал отчаянные, но напрасные усилия, чувствуя совсем по-человечески и желая заговорить по-человечески, но это оказалось невозможным. Было больно видеть эти умные, огорченные глаза и думать:
«Какая небольшая, но громадная вместе с тем преграда отделяет мысль этого человекоподобного от выражения ее на нашем языке».
Какой вывод можно сделать из того, что мы наблюдали? Мы не хотим пока делать никакого. Не может быть сомнения только в том, что время подобных опытов пришло, и было бы стыдно для нас, если бы мы прошли мимо того, к чему призывает сама жизнь. (…)

Отрывок из книги В.Л.Дурова “Дрессировка животных”.